Восход Востока

usa 130915Дмитрий Юрьев о завершении эпохи доминирования исторического Запада

Косые лучи солнца ещё освещают славу уходящей эпохи. Но свет гаснет и в углубляющейся тьме, в тумане сумерек становится всё труднее видеть и безопасно ориентироваться. Ночь переходного периода с её кошмарами, пугающими тенями, разрывающими сердце ужасами начинает неясно выступать перед нами. Однако вдали, вероятно, поджидает заря новой великой культуры, чтобы встретить людей будущего.

Питирим Сорокин. Главные тенденции нашего времени

Резкое обострение конфликтности мировой политики, конфронтация между Россией и «мировым сообществом» (самоназвание стран Запада), новые «точки роста» неуправляемых угроз (ИГИЛ*, лавинообразная иммиграция в страны Евросоюза, боевые действия на Украине и др.) — всё это вместе взятое заставляет прибегать ко всё более резким и полярно расходящимся оценкам и прогнозам. С одной стороны, почти столетней давности предсказания Освальда Шпенглера о наступающем «Закате Западного мира» сбываются с небывалой быстротой, опережая самые пессимистические (для Запада) ожидания — и вот уже министр иностранных дел России Сергей Лавров уверенно говорит о завершении «эпохи доминирования исторического Запада». С другой стороны, как никогда усиливается убеждённость проводников идеологии «западничества» в несостоятельности всех иных форматов мироустройства как «отсталых», неэффективных и, более того, злонамеренных. Так или иначе, в 1922 г. великий провозвестник «Заката» с полной уверенностью обосновывал его неизбежность законами морфологии мировой истории, а наиболее вероятным преемником «закатывающегося Запада» называл «русскость», новую великую культуру, вырастающую из глубины «русской души». Может ли такая уверенность Шпенглера — а также доводы многих других западных и русских мыслителей — служить основанием для оптимистического русского прогноза?

Часть Первая. Накат Запада

Мы не знаем пределов… В то, во что верим мы, должны верить все. …Все должны подчиниться нашему политическому, социальному, хозяйственному идеалу или погибнуть… Существует только один исход вечной борьбы — смерть. Смерть одного лица, смерть народа, смерть культуры. Наша смерть ещё далеко, в безвестной тьме ближайшего тысячелетия.

Освальд Шпенглер. Пруссачество и социализм

Западная цивилизация сегодня — в самых главных, самых сущностных её чертах — оставляет мало места для оптимизма.

Западное мироощущение, как и западное мироустройство, основаны на антагонистическом, конфликтном, насильственном отношении к действительности.Василий Розанов противопоставляет русские и западные «начала» — «начало гармонии, согласия частей» он сравнивает с «антагонизмом их, какой мы видим на Западе», а «начало доверия» — с «подозрительным подсматриванием друг за другом». Розанова наши «западники» отвергнут с порога, но и они (в первую очередь они) провозгласят «право» и «юридическую практику» стержнем западного мироустройства. Мироустройства, сводящегося к выявлению антагонизмов, к управлению антагонистическими конфликтами и к выяснению обстоятельств «правоты» в соответствии с кодифицированными нормами и правилами.

В этом плане западное мироощущение парадоксально — образ «правоты» до такой степени пронизывает его, что не оставляет места для существования примиряющей «правды». Культ плюрализма приобретает в западном сознании безальтернативно-догматический характер, проповедь толерантности становится яростной и безапелляционной, принцип защиты прав меньшинств оборачивается тоталитарной диктатурой, попирающей права большинства. А борьба — а тем более война — всегда тяготеет к окончательному решению вопросов, обозначенных в качестве исходных. Пусть даже это будет вопрос о физическом существовании тысяч или миллионов людей.

Культ «кодификации» всякого рода в первую очередь порождает формирование иерархии по самому основному вопросу — об отношении к «своим» и «чужим». И только Запад — на новом витке развития человечества, пройдя через века смягчения нравов и развития морали, возвращается к первобытному «расчеловечиванию» чужих в формате биологического в своей основе социально-политического апартеида. Представление о неравнозначности людей, о несопоставимости их «сортов» пронизывает западное сознание не только на уровне мюнхенских лавочников или европейских основоположников расизма и нацизма — таких как Жозеф Гобино и Хьюстон Чемберлен. Уродливые человеконенавистнические их измышления совсем не похожи на такие красивые, звонкие и благородные стихи Киплинга про «бремя белых», пронизанные, казалось бы, духом служения и помощи слабым. Но чем они пронизаны на самом деле? Морис Палеолог, аристократ и дипломат, посол Франции в России 1917 г., оговаривается в духе человеколюбия: «Жизнь самого невежественного человека приобретает бесконечную ценность, когда она приносится в жертву». Оговаривается, чтобы вслед за тем дать оценку сравнительным потерям русских и французов на фронтах Первой мировой. «По культурности и развитию, — убеждён Палеолог, — французы и русские стоят не на одном уровне. Россия одна из самых отсталых стран в свете: из 180 миллионов жителей 150 миллионов неграмотных. Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утончённые; это сливки и цвет человечества. С этой точки зрения, наши потери чувствительнее русских потерь».

Константин Крылов не так давно совершенно точно определил суть претензий западного общества к Гитлеру: фашизм, с точки зрения этого общества, неприличен, как неприличен человек, справляющий нужду в гостиной в присутствии посторонних. Гитлер публично провозглашал (не пытаясь спрятать концы) совершенно естественные для западного сознания вещи, которых к этому времени стало принято стыдиться. Но это вовсе не значит, что в своём отношении к действительности Гитлер выдавался из ряда вон.

И здесь мы не будем говорить об английских идеологах немецкого фашизма, о французских теоретиках и пропагандистах расизма — а только о практике. Слово «геноцид» вошло в обиход в эпоху доминирования Запада — вошло потому, что только в западном массовом сознании могла сформироваться идея о тотальном уничтожении того или иного «сорта» неполноценных недолюдей.

Среди «великих культур», входящих в классификации и Шпенглера, и Арнольда Тойнби, как минимум два общепризнанных культурно-исторических типа — ацтеки и инки — были уничтожены, стёрты с лица земли бодрыми и позитивно настроенными испанскими прогрессорами. Но на счету Запада есть и другие неудобопроизносимые массовые злодеяния — массовая работорговля, приобретшая масштаб всепланетного расчеловечивания чернокожих, геноцид австралийских аборигенов, десять миллионов (по самым грубым оценкам — треть населения) бельгийского Конго — и это уже на рубеже XX века.

Нынешний культ «антифашизма» и «толерантности», провозглашаемый официальным Западом — будь то в Вашингтоне, откуда без малейших сомнений был отдан приказ сбросить две атомные бомбы на мирные города, будь то в чтущей память короля-людоедаЛеопольда II столице евробюрократии Брюсселе, — служит прежде всего для того, чтобы замаскировать господствующую политическую практику Запада, практику апартеида. В результате «антифашизм» выворачивается наизнанку и используется для того, чтобы варварски бомбить европейские (Югославия), иракские или ливийские города, как следствие — чтобы пестовать и выпускать на просторы человечества всё новых и новых франкенштейновских чудищ — сначала «Аль-Каиду» **, теперь ИГИЛ. А «толерантность» — для того, чтобы в припадке массового мазохизма открыть двери в Европу для сотен тысяч беженцев от развязанной «антифашистами» арабской весны. И всё это вместе — всего лишь для того, чтобы манипулировать мировой повесткой дня ради сохранения собственного доминирования.

И ничем масштабы возможной западной агрессии не ограничены — чему свидетелями могли бы выступить десятки миллионов уже уничтоженных жертв «мирового прогресса». Ничем — даже, как это становится ясно в последние годы, угрозой гарантированного уничтожения или самоуничтожения.

«В столкновении между миром и Западом, — констатирует Тойнби, — …именно остальной мир, а не Запад обрёл наиболее значительный опыт… Как бы ни различались между собой народы мира по цвету кожи, языку, религии и степени цивилизованности, на вопрос западного исследователя об их отношении к Западу все — русские и мусульмане, индусы и китайцы, японцы и все остальные — ответят одинаково. Запад, скажут они, — это архиагрессор современной эпохи, и у каждого найдётся свой пример западной агрессии. Русские напомнят, как их земли были оккупированы западными армиями в 1941, 1915, 1812, 1709 и 1610 годах; народы Африки и Азии вспомнят о том, как начиная с XV века западные миссионеры, торговцы и солдаты осаждали их земли с моря. Азиаты могут ещё напомнить, что в тот же период Запад захватил львиную долю свободных территорий в обеих Америках, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке и Восточной Африке. А африканцы — о том, как их обращали в рабство и перевозили через Атлантику, чтобы сделать живыми орудиями для приумножения богатства их алчных западных хозяев. Потомки коренного населения Северной Америки скажут, как их предки были сметены со своих мест, чтобы расчистить пространство для западноевропейских незваных гостей и их африканских рабов».

И этот трагический всемирный опыт сосуществования с Западом позволяет нам увидеть то, что происходит в мире здесь и сейчас, в пугающей перспективе глобальной бантустанизации.

Никогда до сих пор Запад не был остановлен в своих агрессивных устремлениях иначе как за счёт внутреннего раскола. Да, два раза предводители «сил прогресса» были сокрушены силой русского оружия — но оба раза (Россия в 1812—1815 гг., СССР в 1941—1945 гг.) это были внутрицивилизационные конфликты Запада. И императорская Россия, и коммунистический Советский Союз в этих конфликтах, во-первых, выступали как участники европейских, западных коалиций, а во-вторых — как соискатели места в общем ряду «европоцентричного» мира. Александр I претендовал на роль дирижёра «европейского оркестра», советские марксисты — на роль лидеров «мировой пролетарской революции», венчающей единую историю (западной) цивилизации. Поэтому пределы тотальности западных притязаний всякий раз были положены своими же, а границы жестокости и варварства — поставлены под юридический контроль «расово полноценных» оппонентов.

После 1991 г. Запад — исподтишка и без провозглашения победы — стал не только единой цивилизацией, но и единым, организационно и политически скоординированным, субъектом мирового процесса. Теперь за пределами Запада как «священного союза» не осталось субъектов, признаваемых «своими», а значит — лишёнными основополагающей приставки «недо» к их человеческой сущности.

Советский Союз — при всей ненависти к нему и при всём страхе, вызываемом им, — был более своим, чем сегодняшняя Россия. Он требовал себе места в едином строю «прогрессивного человечества», он считал тремя источниками своей идеологии немецкую философию, английскую политэкономию и французскую политологию. Он — брутально и некрасиво — но предлагал драку по западным правилам, на западной «территории смыслов», и говорил об этом на западном марксистском языке. А Россия требует — возвращаясь на уровне языка к своим незападным, в том числе православным, корням — совершенно неприемлемого: оставить её в покое, дать ей возможность идти по своему пути…

Психология современного, посткоммунистического Запада, Запада, который уже было собрался подвести под историей черту Фукуямы, — это психология абсолютной вседозволенности при условии гарантированной безнаказанности, психология безграничности возможных проявлений жестокости. Этот Запад оказывает на окружающий мир чудовищное деморализующее воздействие. Там, где он побеждает, остаётся не «колониальная демократия» (официальная цель глобального проекта), а выжженная земля: ИГИЛ смотрит на нас из зеркала ненависти, в которое постоянно вглядывается Запад. Скажу совсем неудобопроизносимое: даже мера жестокости Гитлера знала границы — территориальные, и не только — в отличие от меры жестокости либералов-интеллигентов Обамы, Меркель и Олланда.

Почему? Начнём с того, что мы до сих пор не забыли, как Гитлер напал на СССР «вероломно, без объявления войны» — что, кстати, не вполне соответствует действительности: формально акт объявления войны состоялся через несколько часов после начала боевых действий. Столь же вероломно поступила Япония, обрушившая бомбы на американский Пёрл-Харбор. Создание ООН — с её Советом безопасности и правом «вето» — было в какой-то мере попыткой ввести международные отношения в понятные рамки, которые сделали бы невозможными такие «вероломные нападения» впредь. Но последней санкцией, данной ООН — в полном соответствии со своим Уставом — на применение силы военной коалицией во главе с США стало решение Совбеза от 29 ноября 1990 г. о допустимости «любых законных мер» в отношении Ирака, аннексировавшего независимое государство Кувейт. Меры были приняты — эффективные, давшие результат, ограниченные рамками решения ООН: Ирак потерпел поражение и признал его, Кувейт был освобождён.

Всё, что происходило после «Бури в пустыне» (а точнее — после распада СССР), — высадка войск в Сомали, бомбардировки Югославии, военные операции в Афганистане, а потом — вторжение в Ирак, в Ливию и т. д. — всё это стало вероломным, без объявления войны, безо всякого официального обоснования — фактическим прекращением действия всей системы международного права, созданной по итогам Второй мировой войны, аннулированием всей мировой дипломатии (гарантии которой — как в ситуации с «соглашением об урегулировании политического кризиса» на Украине 21 февраля 2014 г., завизированного представителями Германии, Польши и Франции — более ничего не значили). Начиная с 1992 г. США и другие страны Запада по факту вышли из ООН, которая сохранила исключительно декоративную роль, ещё более ничтожную, чем роль довоенной Лиги наций.

Вне ООН и безо всякой возможности влияния со стороны ООН эти страны: произвольно и по собственному усмотрению вмешиваются в социальные и экономические коммуникации, ультимативно запрещая перемещения людей, товаров и денег; осуществляют военное вторжение в независимые государства; свергают законные правительства; лишают свободы и физически уничтожают — своими руками или руками своих марионеток — глав иностранных государств. Так не позволял себе действовать Гитлер. Так не позволяли себе действовать с Гитлером и его соратниками — их, после всех совершенных ими беспримерных преступлений, после кровавой войны, развязанной ими и проигранной ими, отдали под суд, который проводился в соответствии с установленным на международном уровне порядком. Вторая мировая война началась до того, как о состоянии войны было объявлено официально. Третья мировая война продолжается более четверти века, оставаясь — в каком-то смысле — необъявленной, тайной войной. Тайной не потому, что о ней нельзя говорить вслух. Говорить можно — просто не с кем: оппоненты «мирового сообщества» не признаются более субъектами и сторонами конфликта, они — всего лишь объект бантустанизации, и ни о чём предупреждать, и ни в чём убеждать их не будут, как не стали бы предупреждать, например, стадо бизонов о готовящемся массовом отстреле.

Сложная, разветвлённая сценография истории Запада вдруг упрощается, становится примитивной и линейной — в полном соответствии с тезисом Шпенглера о «второй религиозности», охватывающей мир на закате: сегодняшний Запад ведёт фанатичную религиозную войну. Содержание «веры» — той западной «веры», которая истово провозглашает свои принципы (атеизм, гедонизм, гомосексуализм, псевдо-толерантностьи т. д.) — переводит стрелки на железной дороге современной истории, и вот уже только что избранный президент главной мировой сверхдержавы вдруг получает Нобелевскую премию мира, причина присуждения которой понятна всем, но не может быть объявлена вслух никем (а дали её за то, что президентом США стал негр — и упаси вас Бог, которого мы не признаём, сказать вслух слово «негр», которое неполиткорректно). И теперь паровоз Барака Обамы летит не по пути проповедника справедливости и борца против расизма Мартина Лютера Кинга, а по узкоколейке фанатиков негритюда Дювалье иИди Амина. Летит в никуда. «Западнизация планеты, — говорит Александр Зиновьев, — ведёт к тому, что в мире не остаётся никаких „точек роста“, из которых могло бы вырасти что-то, способное к новой форме эволюции, отличной от эволюции на базе западнизма… Мир превращается в бесплодную эволюционную пустыню».

…»Закат Запада» — убедительная, обоснованная концепция, но она ничего не предопределяет. Тот Запад, который уже сейчас обезображен уродливыми признаками предзакатной деградации, обладает колоссальным могуществом и не ограничен ничем, кроме российского ядерного оружия. А на что способен Запад — в лице своих элит — когда чувствует себя безнаказанным, известно по опыту: это и реализованные планы — Дрезден, Хиросима, Белград, Ирак, Ливия, это и план «Дропшот», остановленный появлением ядерного оружия в СССР, — триста ядерных ударов, жертвами которых должны были стать двести советских городов. Чем может сегодня ответить Россия, столкнувшись с планетарным масштабом угрозы и с бесчеловечной решимостью своего цивилизационного конкурента?

vostok 16-09-15Вторая часть

Русский ответ

Россия — единственная страна, которая способна спасти Европу и спасёт её, поскольку во всей совокупности важных вопросов придерживается установки, противоположной той, которую занимают европейские народы… Русский обладает для этого теми душевными предпосылками, которых сегодня нет ни у кого из европейских народов.

Вальтер Шубарт. Россия и душа Европы

Через год после «русской весны»-2014 уверенности в способности России устоять поубавилось — доминирует тревога.

Немногочисленные объективные западные эксперты — как правило, люди «киссинджеровского призыва» — вынуждены признать, что для урегулирования конфликта между Россией и Западом отсутствуют те инструменты и нормы, которые обеспечивали устойчивость «ядерного противостояния» в самые напряжённые моменты холодной войны. «…Ощущается нехватка взаимно выработанных норм и опыта разного рода ограничений, который был накоплен в течение десятилетий прежней холодной войны, — восклицает почти в отчаянии Стивен Коэн. — Между Москвой и Вашингтоном были достигнуты тогда определённые договорённости. Существовали знаменитый красный телефон, «горячая линия», принцип «давайте проверим это до того, как начнём действовать». Имелось соглашение, что «мы не будем делать то-то, а вы не будете делать того-то». У нас были красные линии и границы, про которые мы знали, что их лучше не пересекать. Ничего из этого теперь не существует, ничего… Попытки восстановить сотрудничество между Москвой и Вашингтоном почти полностью заблокированы новым способом. Я бы назвал его демонизацией президента России Владимира Путина… Я начал работать в области советских исследований в эпоху Хрущёва. И за все годы моей работы я не припомню, чтобы американские СМИ, американский истеблишмент так обливали грязью какого-нибудь советского, коммунистического лидера, как они делают это в отношении Путина».

Но для новой, современной генерации западных экспертов этих проблем не существует — просто потому, что не существует предмета и второй стороны для контактов и переговоров: «холодная война» закончилась безоговорочной и окончательной победой «сил демократии и свободы», и вопрос лишь в том, как преодолеть попытки «ревизионистов-короедов» (формула Уолтера Рассела Мида) — России, Китая и Ирана — навредить справедливому миропорядку. «Крах Советского Союза, — уверен Мид, — был истолкован в корне неверно: речь шла об идеологическом триумфе либеральной капиталистической демократии над коммунизмом, а не о том, что жёсткий режим отжил свой век. Китай, Иран и Россия так и не смирились с геополитическим порядком, сложившимся после холодной войны, и предпринимают все более активные попытки его разрушить. Процесс не будет мирным, и, независимо от того, преуспеют ли в этом ревизионисты, их действия уже подорвали баланс сил и изменили динамику международной политики…»

Ещё более озлобленно и безапелляционно отказывают России в политической субъектности «западники» местного розлива: у них претензии России на роль стороны в конфликте с Западом вызывают искреннее негодование, смешанное со злобным испугом. «Важное, хотя и сомнительное достижение последнего года: Россия, о которой, казалось, все забыли, снова регулярно попадает в топы мировых новостей, — возмущается публицист Василий Жарков и пытается успокоить себя и свою аудиторию, разражаясь заклинаниями. — Россия — бедная страна… Россия давно не едина… Россия балансирует на грани войны всех против всех… Россия больше не может считаться большой страной… Россия — больше не страна, где рождаются нобелевские лауреаты… К тому же мы ухитрились опять поссориться с Западом, без участия которого за последние 500 лет в России не возникло ни одной отрасли промышленности… Правда, у нас остаётся последний аргумент — ядерное оружие, добытое для СССР американской семьёй Розенберг во имя несбывшейся идеи построения коммунизма… Своей же собственной политикой Россия поставила себя и своё будущее под вопрос. Мир смотрит на нас с удивлением и ужасом. Все давно привыкли к нашим причудам. Всему, однако, существует предел. В конце концов, однажды люди привыкли, что в мире больше нет Карфагена. Да и Золотая Орда ушла в небытие, оставив нам необъятные и пустые земли».

Поразительная нелепость и безграмотность (особенно для бывшего профессионального историка) «исторической» аргументации — не только признак испуга и психологического надлома: это ещё и безошибочная фиксация главной «болевой точки» современного западнического дискурса. Огромное количество реальных проблем России, вполне обоснованных претензий к политике её руководства и т. д. — всё это служит всего лишь фоном для того, чтобы поставить «под вопрос» Россию как таковую, её историю, её самостоятельную значимость, её цивилизационную состоятельность, в общем, всё то, что так хочется сегодня упрятать в шпионский саквояж супругов Розенберг, да и спалить вместе с ними на прогрессивном и цивилизованном электростуле.

Потому что в конечном счёте России ставятся в вину не её недостатки и несовершенства, и даже не то, что ею свершено — тем более что в историческом масштабе свершённое Россией, в основном, в той или иной форме становилось спасением для Запада: именно Россия усмиряла западных социально-политических маньяков, чрезмерно и несвоевременно покусившихся на единоличное лидерство в Западном мире.

Нет, теперь, когда Запад в целом, вся великая и глобальная его цивилизация выступает в качестве единого всемирно-исторического маньяка — становится угрозой Россия как таковая, и потому-то и хотят с такой страстью поставить её «под вопрос» наши доморощенные западники. Для них реализация России как самостоятельной, незападной сущности подобна чудовищному пробуждению посреди золотого сна, в котором они уже живут в краю вожделенного золотого миллиарда, и вдруг оказывается, что вокруг — покатая крыша, ураганный ветер истории, и только искорки в глазах затухают как память о приснившемся мире победившего гедонизма…

Но дело в том, что заклинаниям наших лунатиков Запад не верит, несмотря на то, что (как успел об этом сказать Достоевский сто тридцать с лишним лет назад) «наши «русские европейцы» из всех сил уверяют Европу, что у нас нет никакой идеи, да и впредь быть не может, что Россия и не способна иметь идею, а способна лишь подражать, что дело тем и кончится, что мы всё будем подражать… Но Европа нашим русским европейцам не поверила… Европа верит, как и славянофилы, что у нас есть «идея», своя, особенная и не европейская… признавая за нами идею, она боится её… своими нас не признаёт, презирает нас втайне и явно, считает низшими себя как людей, как породу».

То, что при всём своём материальном отставании от Запада, при всём — начиная с Петра Великого — историческом стремлении догнать Запад Россия, по словам Андрея Битова, «страна не отсталая, а преждевременная», — самые прозорливые и глубокие «европейцы» осознали раньше русских. «Русский дух, — решительно утверждаетШпенглер, — знаменует собой обещание грядущей культуры, между тем как вечерние тени на Западе становятся всё длиннее и длиннее… И нет ничего обманчивее надежды на то, что русская религия будущего оплодотворит западную. В этом ныне не должно быть сомнений: …русский дух отодвинет в сторону западное развитие и через Византию непосредственно примкнёт к Иерусалиму». Удивительным образом «проговариваются» даже идеологи беспримесного западоцентризма — по своему любимому Фрейду — и самим словоупотреблением вторят Шпенглеру, размышляя о чаемом «конце истории» как о наступающей тьме, противостоящей безнадёжным, но опасным русским проблескам. «Возможно, история неумолимо течёт в направлении либеральной капиталистической демократии, а солнце истории действительно может скрыться за горами, — робко надеется Уолтер Рассел Мид. — Но даже если тень увеличится и появятся первые звёзды, такие фигуры, как Путин, останутся на мировой политической сцене. Они не исчезнут в ночи, а будут бороться до последнего луча света».

Русскому культурно-историческому типу было суждено проснуться и начать осмысленное существование в условиях планетарного торжества «Европы», догоняя Европу и сопротивляясь ей заёмным оружием западного стиля, западных форм и западной техники, подчиняясь навязанным ограничениям европейского псевдоморфоза. Но уже тогда — в XVIII-XIX веках — проявились сущностные, внутренние отличия стиля русского.

Западному «праву» — через обожествление «свободы» впадающему в глубинный эгоцентризм «прав человека» — этот стиль противопоставляет «правду», в которой справедливость поверяется не нормами и законами, а добротолюбием. Западной «свободе» как цели жизни — а здесь продолжу словами Бориса Стругацкого — свободу как «непременное условие полноценности и осмысленности жизни», поскольку «самое высокое наслаждение, доступное человеку, это творческий труд», а «несвобода — это (всегда) ограничение свободы творчества». Западному безграничному пространственному экспансионизму (прошедшему путь от великих географических открытий до континентальных и мировых войн) — розановское «устремление в вечность». Западной железной жестокости в достижении цели — переходящей, при необходимости, в холодный и ничем не ограничиваемый прагматизм, — русскую (снова цитируем Василия Розанова) «мягкость» в пути и при этом «окончательность» в последних решениях (это удивительно ярко выразилось в абсолютной непобедимости русского оружия в тех битвах, которые народным сознанием приняты как справедливые, отечественные, обусловленные не нападением, но защитой).

Именно здесь пролегает непостижимая для наших евролунатиков грань между столь ненавидимой ими «империей» — царской, советской, предполагаемого «Русского мира» — и империями «цивилизованными». Русский «империализм», по совершенно точному замечанию Вячеслава Рыбакова, всегда — с самых ранних времён — был вовлечением, а не захватом, расширением, а не вытеснением. Расширение России — того самого «русского мира» — до пределов естественных границ северной Евразии сопровождалось вовлечением «инородцев» в общее жительство с русскими по совершенно иной, чем при европейской колонизации, нравственной модели: русское войско вступало на новые земли не как «победитель», но как «освободитель», а «побеждённые» принимались в «семью народов» как новый объект — не эксплуатации, а, скорее, попечения.

В царской «тюрьме народов» практически отсутствовала практика русификации — за одним-единственным исключением: «народный» элемент восточно-европейского края воспринимался русской властью как «насильственно ополяченный» и потому подлежащий возвращению в «прежнее состояние». Ни в одном из традиционно русских идеологических концептов — с самых давних времён до славянофилов — нет ничего, подобного образам «расы господ» или разделению людей на «сорта». Агрессивный этнически окрашенный национализм, да и столь близкое уму и сердцу некоторых современных «националистов» космополитическое слово pogrom, вместе со всем комплексом дискриминационных антисемитских практик «черты оседлости», — всё это пришло в Россию в результате раздела Польши, освоения европеизированных малороссийских и белорусско-литовских местностей и последовавшей европеизации русского быта не ранее начала XIX века. Характерно, что первыми идеологами антисемитизма как расизма, основанного на юдофобсмких суевериях, стали польские «публицисты»-фальсификаторы, подобные Ипполиту Лютостанскому (кстати, в 1913 г. на историческом процессе по делу Бейлиса, после отказа православных священников от участия в нём в качестве «экспертов» по кровавому навету, эту «почётную» обязанность от имени христиан взял на себя ксёндз из Ташкента Иустин Пранайтис).

Маргинальные, привнесённые извне в русское миропонимание, этнические предрассудки никак не оформлялись в качестве официальных норм жизни — в официальных документах (в том числе дискриминационного характера) указывалось исключительно вероисповедание, а многословное титулование Императора Всероссийского как бы привязывало его — в личном качестве — напрямую ко всем царствам, княжествам, герцогствам и уделам, перечисляемым после упоминания «Всея России». Можно предположить, что и традиционное для русского словоупотребления обозначение этнической принадлежности словом «народность» скорее указывало на разную степень родства между многочисленными родами, объединёнными в общей «единой семье» (образ, сохранившийся и активно использовавшийся и в советской риторике), чем на видовое и «сортовое» разделение между «расами» и «национальностями» в западном понимании.

Марксистско-ленинский коммунизм — эта высшая и последняя стадия западного псевдоморфоза — привнёс в русское сознание тему «национальной гордости великороссов», объявил устами Ленина, что «не может быть свободен народ, который угнетает чужие народы» (под «угнетающим» имелся в виду народ собственно великорусский, а под угнетаемыми — все остальные: польский, украинский, почему-то персидский и китайский и т. д.), а также что «экономическое процветание и быстрое развитие Великороссии требует освобождения страны от насилия великороссов над другими народами».

Победа ленинизма — завершившаяся трансформацией Российской Империи в Союз Советских Социалистических Республик — оставила русских в каком-то совершенно двусмысленном состоянии. С одной стороны, русский народ в узком смысле — собственно, великороссы — составляющий абсолютное большинство населения и представленный, в рамках большой федерации, наиболее обширной союзной республикой РСФСР, — оставался «центральным» и государствообразующим народом, и в сменившем «Интернационал» советском гимне прямо упоминалась «Великая Русь», сплотившая вокруг себя остальные «свободные республики». Собственно, именно об этом твердят и сегодня руководители «освобождённых» республик, возводящие в своих столицах «музеи оккупации», всё менее привязанные к теме коммунизма, и всё более — к теме «русского угнетения». С другой стороны, именно великороссы оставались в составе СССР единственной «национальностью», лишённой политической субъектности (которую в советской системе обозначала исключительно собственная республиканская организация КПСС), единственной, применительно к которой возможность разговора о «национальной гордости» ограничивалась упомянутой ленинской статьёй. Парадоксальным образом — и вопреки лучшим империалистическим традициям Европы — именно великорусская «метрополия» выступала донором для своих четырнадцати «колоний», а точнее, своего рода общей колонией четырнадцати «метрополий».

Собственно, пролетарский интернационализм в масштабах отдельно взятого Советского Союза стал — для всех народов, кроме русского — вполне западным по стилю и духумногонационализмом, бомбой, заложенной Союзным договором 1922 г. (с правом выхода республик из СССР) за 69 лет до крушения Союза, и надёжной и прочной базой формирования националистических и, в конечном счёте, прозападных режимов во всех без исключения «свободных республиках», созданных и взлелеянных под властью коммунистической партии — будь то откровенно русофобские режимы нацистского толка, будь то «партнёры», реализующие свои планы ползучей русофобии под прикрытием миролюбивой «интеграционной» риторики.

Что касается мощного интегристского потенциала русского культурно-исторического типа, то колоссальная энергетика его была отчасти подорвана «великим октябрьским социалистическим фальстартом» 1917 г. и растрачена в ходе семидесятилетнего марксистского эксперимента. Но только благодаря этому потенциалу русская цивилизация пережила и марксизм, и XX век — хотя и была ослаблена и отброшена в своём развитии.

Ослаблена и отброшена — на столетия назад. Под ударом оказались её самые основные достижения и ресурсы. Душа — потому что сначала марксизм сымитировал «новую религию», оказавшуюся циничной атеистической пропагандой для обеспечения тоталитарной власти, своего рода атеократии. Интеллект — потому что после крушения атеократии были почти до основания сокрушены сохранявшие внутреннюю мощь и традиции институты воспроизводства народного сознания: русская школа, русская наука, русское здравоохранение. Стиль жизни — потому что пустоту, насилием избавленную от души и интеллекта, быстро заполнили суррогаты западного образа жизни, ориентированного на примитивный гедонизм.

По этим болевым точкам ведётся прицельный огонь и сегодня. Элиты подсаживают на самый радикальный гедонизм, раскалывая общество и привязывая людей, в том числе влиятельных и высокопоставленных — поодиночке — к примитивным схемам потребления. Всякого рода «болонские процессы» и «оптимизации» лишают Россию интеллектуального иммунитета по известной (для наиболее традиционного способа заражения СПИДом) насильственной методе. Прозападная интеллигенция становится прямым каналом разрушительной, зомбирующей пропаганды и фактически доминирует в «интеллектуальном» информационном поле, от которого, в свою очередь, напрямую зависит мировоззрение всего (а не только прозападного) социально активного и образованного слоя. Специальные информационно-пропагандистские и политтехнологические проекты системно дискредитируют Русскую православную церковь и в целом православное христианство.

Но даже сам этот беспрецедентный, всепланетный размах необъявленной мировой войны против России и «русского мира» (пока что — просто против сказанного слова, вызывающего неистовую ненависть), выходящая за пределы операциональной целесообразности ярость в отношении Путина — вовсе не лидера всемирного сопротивления, а всего лишь (пока) символического «флажкового», сигнализирующего «Здесь Россия!», — всё это доказывает, что русский ответ всем, стремящимся поставить существование России под вопрос, ещё не дан — но может быть и будет дан. И это будет — сильный ответ, ответ по существу.

«Счастье и сила России в том и заключаются, — говорит Николай Данилевский, — что, сверх ненарушимо сохранившихся ещё цельности и живого единства её организма, само дело её таково, что оно может и непосредственно возбудить её до самоотвержения, если только будет доведено до его сознания всеми путями гласности; тогда как её противники не могут выставить на своём знамени ничего, кроме пустых, бессодержательных слов: будто бы попираемого политического равновесия якобы угрожаемой цивилизации».

Но каким будет этот ответ? Откуда найдутся силы высказать его и кто распространит его по лицу земли? Шпенглер этого не знает. «То, что сегодня здесь происходит, — предполагает он, — невозможно выразить только в словах — рождается ей самой [России] непонятный новый вид жизни, которым беременно это огромное пространство и который ищет пути к рождению».


* Движение «Исламское государство» решением Верховного суда РФ от 29 декабря 2014 года было признано террористической организацией, ее деятельность на территории России запрещена.

** «Аль-Каида» решением Верховного суда РФ от 14 февраля 2003 года было признана террористической организацией, ее деятельность на территории России запрещена.

http://svpressa.ru


Понравилась запись? Расскажите друзьям:

продажа квартир в Краснодаре от застройщика